Проблемы складывания общностей между лицами, к которым была применена мера наказания в форме ссылки на поселение по суду или административной высылки (ссылки в широком смысле слова) в императорской России привлекали внимание исследователей. Об общинах в пенитенциарной системе в условиях Сибири начали размышлять до падения самодержавия (Н. М. Ядринцев, А. В. Пешехонов и другие). Несмотря на связь данной темы более общей тематикой общественно=политического движения, только некоторые советские исследователи скрупулезно и комплексно рассматривали данный аспект (Н. Н. Щербаков, Э. Ш. Хазиахметов, М. Ф. Богданова).

Ими была предпринята попытка установить социологический портрет «политического ссыльного» и общую динамику численности. Организация объединений ссыльных в Сибири рассматривались, прежде всего, как один из доступных этой группе лиц метод борьбы с монархическим режимом. В связи с общественно-политической конъектурой теме ссылки стало уделяться меньшее внимание, чем прежде. Однако тема получила свое развитие в основном в исследованиях сибирских историков ссылки (Э. Ш. Хазиахметов, А. А. Иванов, А. Ф. Букин, В. В. Кудряшов и др.). Тенденции последних 20 лет перенаправили внимание историков от сибирской политической ссылки в сторону механизмов противостояния революционного движения и полиции.

Примечательно, что нелегальные союзы и объединения ссыльных остаются неучтенными у исследователей, изучающих становление и развитие институтов гражданского общества в поздне имперской России. Такая имманентность предметов не позволяют связать несколько проблем предреволюционной России, обострившихся в период социально-политического кризиса 1917 г.: репрессивная политика в отношении объединений; практика «политической ссылки» (в основном, административной высылки) и относительная слабость карательного аппарата. Совокупность, прежде всего, этих факторов предопределила складывание устойчивых нелегальных организаций, ставших основой для революционных органов власти в провинции в период Февральской революции 1917 г.

Т. А. Катцина затрагивала проблему изучения системы благотворительной помощи ссыльным, но ее предметом изучения были легальные институты и уголовные ссыльные , а также административно-высланных с прифронтовых территорий европейской части Российской империи. Современная зарубежная историческая наука слабо касается вопросов ссылки, за редким исключением.

Под термином «колонии ссыльных Сибири» понимается как обозначение добровольных объединений ссыльнопоселенцев, осужденных за «политические» преступления, предусмотренные статьями 99–137 Уголовного уложения 1903 г. и административно-высланных. В начале XX в. в российском праве не было понятия «колония», но им полуофициально обозначали любую концентрацию лиц по какому-либо признаку, имеющему регулярный характер. По Уставу о ссыльных редакции 1909 г. ссылка подразделялась на два вида: ссылка каторжные работы и ссылка на поселение. Схожим по реализации со ссылкой на поселение являлся институт административной высылки.

Учитывая специфику каторги и каторжных тюрем, общности ссыльных и высланных на поселение имели значительные отличия. Практика ссылки и административной высылки в Сибирь показала, что для полноценного надзора требуются внушительные ресурсы, в высшей имперской бюрократии вплоть до падения монархии витали идеи организации ссылки на поселение в форме «штрафных колоний» в наиболее отдаленных уездах Сибири.

Ссыльные в период массовых водворений в период Первой русской революции и несколько лет спустя после ее завершения имели возможность достаточно свободно передвигаться в рамках определенных им сибирских уездов. Это было вызвано, прежде всего, слабостью надзора за ними со стороны малочисленного и плохо финансируемого карательного аппарата в провинции совокупности со слабо развитой транспортной инфраструктурой.

В этих условиях на фоне массовой политизации российского общества начала ХХ в. в масштабах всей сибирской политической ссылки зарождались «колонии» или «коммуны» ссыльных.

К их причинам можно отнести социально-политические:

  1. в условиях изоляции от основных центров оппозиционного движения, ссыльным было крайне необходимо найти единомышленников;
  2. социально-нравственные причины: ссыльным было важно воплотить на практике их идеалы публичной сферы;
  3. слабость надзора со стороны органов государственной власти;
  4. слабость финансового обеспечения жизнедеятельности поднадзорных со стороны государства. При этом, трудоустройство водворенных было затруднительно в сельской местности со слабой плотностью населения и неблагоприятным климатом.
  5. неразвитость и недостаточность мер государственного социального вспомоществования ( «презрения»), которые были предусмотрены лишь для неспособных к работе в форме определения в специальные учреждения.

Практика создания таких объединений в 1907–1917 гг. получила значительное развитие. По данным Н. Н. Щербакова, они были организованы не менее чем в 164 населенных пунктах Сибири. В. В. Кудряшов полагает, что «колонии-коммуны» существовали везде, где находилось не менее трех лишенцев. Можно согласиться с этим, но «колония-коммуна» будет играть роль института социального вспомоществования лишь тогда, когда имеется более многочисленная организация, определенный финансовый ресурс и механизм его распределения.

Классификацию «колоний-коммун» можно провести так:

Объединения по политико-партийной принадлежности (сближение «колонии» с первичной партийной организацией или наоборот отход от категоричной демаркации по политико-партийной принадлежности). Политико-партийное размежевание массового революционного движения, явно проявившееся во время революции 1905–1907 гг., еще не было окончательным. Упрощение политических концепций для доступного восприятия делали границы между отдельными группами (в особенности левого спектра – социал-демократы, социалисты-революционеры, анархисты) нечеткими и весьма условными. В связи с этим, сибирская политическая ссылка отражала этот процесс, но проявление этого проявлялись двумя путями:

  • создание объединений по партийному признаку, колонии – первичной партийной организации.
  • создание внепартийных объединений ссыльных.

Имеются немногочисленные примеры, зафиксировавшие развитие внепартийной «колонии-коммуны» в масштабах отдельной местности. В Тобольской губернии достаточно рано развиваются подобные тенденции: уже в июне 1906 г. прошел I съезд ссыльных Тобольской губернии, а в сентябре того же года – III съезд. В 1908 г. подобное мероприятие зафиксировано в Туруханском крае Енисейской губернии: первый и единственный съезд политических ссыльных края прошел в селе ВерхнеИнбатском при представительствекрупных «колоний-коммун».

В 1909 г. в Нижнем Приангарье (Енисейская губерния) был организован «Беспартийный союз политических ссыльных на Ангаре», (в 1910 г. разгромлен полицией). Повторно организовать съезд «колоний-коммун» Енисейского уезда удалось лишь весной 1916 года, но тогда на повестке были политические вопросы. В Канском уезде Енисейской губернии к середине 1916 г. имелась лишь социал-демократическая организация ссыльных из 7 «колоний–коммун» уезда (136 человек), которые также организовали собственный съезд. 1907–1913 гг. в Нарымском крае Томской губернии также существовала некая «беспартийная организация» ссыльных, в дальнейшем расколовшаяся по партийному признаку на три независимые группы.

Во всех случаях органом управления подобной «федерации колоний» ссыльных выступало коллегиальное Центральное бюро, избравшееся из числа делегатов первого съезда в составе трех человек (в Приангарском союзе 1916 г. – «правление корпорации ссыльных»). Один из членов этого органа назначался хранителем кассы взаимопомощи, один – председателем органа, отвечавшим за организацию и протоколирование принятых решений. Приангарский союз ссыльных 1909 г. организовал промежуточные органы – волостные бюро. Органами управления «колония-микоммунами» являлись коллегиальные «бюро».

Для таких организаций характерно стремление к формализации деятельности, максимальному охвату ссылки и попытка преодоления социальных, национальных и политических противоречий. Но интеграционные процессы нарушались, главным образом, размежеванием по политико-партийной принадлежности и проявившемуся индивидуализму в вопросе распределения ресурсов и нежеланию подчиняться не только представителям власти, но и неформальной общности. Анархисты, отбывавшие наказание в сибирской ссылке, стояли особой общностью по политико-партийному признаку. Представители этой сравнительно немногочисленной группы слабо участвовали в беспартийных «колониях-коммунах» и кассах взаимопомощи. Более того, за исследуемый период есть ряд примеров их дезинтеграционной деятельности.

К началу Первой мировой войны, с ростом эффективности работы территориальных органов Департамента полиции МВД, значительная часть ссыльных в городах Сибири и сельской местности концентрировались в потребительских кооперативах. Кооперация как форма взаимодействия ссыльных в Сибири имеет к социальному вспомоществованию опосредованное отношение.

Во-первых, вхождение в кооператив зачастую было формой политической активности, легальным прикрытием пропагандистской и иной запрещенной деятельности. Во-вторых, открытость кооператива к вхождению в него новых пайщиков из числа местного населения разрушало условные границы между ссыльными и прочими жителями населенного пункта (территории), что является одной из черт «колоний-коммун» ссыльных.

Зафиксированы случаи различения ссыльными «колонии-коммуны» и «кооператива» (село Нижнеилимское Иркутской губернии , 1913 г.). Г.А. Мучник свидетельствовал об обратной ситуации, когда вся «колония -коммуна» (село Казачинское Енисейской губернии) включилась посредством решения своего коллегиального органа ( бюро «колонии») в процесс организации потребительского кооператива. Существовала третья ситуация, когда имеется и кооператив и «касса взаимопомощи», однако для этого требовалось больше ресурсов, задействованных лиц и условия для конспирации. Это было затруднительно организовать в сельской местности. Так, в 1916 г. в Красноярске, помимо кооператива «Самодеятельность», существовала и «Социалдемократическая касса взаимопомощи ссыльным», которая располагала средствами около 100 рублей и имела отдельный орган управления – «бюро». Сама форма беспартийной «колонии-коммуны» была неустойчива вследствие постоянных попыток самих ссыльных переселиться в сибирские города. Так, по свидетельствам мемуаристов в Минусинском уезде за 1910–1917 гг. существовало всего пять «коммун-колоний», среди которых наиболее устойчивой были общины в Минусинске и селе Григорьевка.

Объединения по национальной принадлежности, «землячество». Объединения сибирских политических ссыльных в форме землячеств в конце XIX в. характеризовало, главным образом, осужденных за восстание 1863 г. русской части Польши. В этой среде стало частым явлением появление касс взаимопомощи и объединений в местах компактного проживания. В период 1906–1908 гг. зафиксированы две польские «колонии–коммуны» на территории Туруханского края Енисейской губернии (Селиваниха и Мироедиха), еще одна – в Горном Зерентуе. Латышские «колонии–коммуны» ссыльных единично фиксируются в Томской губернии (Алатаев, Инкин, Колпашев, Тогур) Енисейской губернии (Богучаны и Яланское) и Иркутской губернии (НижнеИлимск).

Примечательный случай, спровоцированный жандармерией Енисейской губернии в 1913 г. Один из офицеров по своей инициативе написал письмо Лондон латышскому эсеру Сидрабсу от имени вымышленных ссыльных латышей Туруханского края, которые якобы создали кассу взаимопомощи. Был выслан «устав», перепечатанный с изъятого при ликвидации настоящей «кассы взаимопомощи» ссыльных на Ангаре. В сравнительно короткий промежуток времени на указанный адрес были направлены денежные средства, нелегальная литература и адреса явок для побегов из Парижа, Лондона и Либавы.

В ряде населенных пунктов имелись «колонии–коммуны» евреев– бундовцев. Однако имеются значительные свидетельства, когда они входили объединения ссыльных иных национальностей и партийной принадлежности.

Учитывая изложенное, «колонии–коммуны» по национальному признаку были, во-первых, малочисленными и редкими; во-вторых, подобное разделение не было принципиальным, а, скорее, ситуативным.

В источникам финансирования касс взаимопомощи «колонийкоммун» относились:

  1. взносы из личных денежных средств ссыльных или от перечислений их семей;
  2. пожертвования эмиграции, политических и общественных организаций.

Крупные организациидоноры, которые отчисляли средства на вспомоществование ссыльных, находились, в основном, за пределами Российской империи. К ним относились «политический» Красный Крест (Швейцария) и его многочисленные независимые друг от друга отделения (с 1906 г.) , Парижские комитеты помощи каторжанам и ссыльнопоселенцам (Франция, с 1910 г.), Межпартийный социалистический фонд помощи ссыльным и политзаключённым в России (Франция), НьюЙоркское общество помощи жертвам русской революции (с 1911 г., США), Льежская сибирская касса (Бельгия), Краковский союз помощи политическим заключенным (с 1913 г., АвстроВенгрия).

Объединяющим их признаком являлся принцип беспартийности участников обществ и адресатов их поддержки. Кроме того, все эти организации формально не были легализованы на территории Российской империи. Следует отметить, что российское правительство вообще настороженно относилось к любой форме коллективной деятельности, тем более – к зарубежным общественным организациям, имеющим в своем распоряжении финансы. С изданием Именного высочайшего указа правительствующему сенату о временных правил об обществах и союзах от 4 марта 1906 г. деятельность сообществ, «управляемых учреждениями или лицами, находящимися за границей, если общества эти преследуют политические цели» была полностью запрещена (подпункт «б» пункта 6 статьи I). В свою очередь, средства этих организаций также формировались за счет пожертвований или иной коммерческой деятельности (благотворительные баллы, творческие выступление, иное).

При этом большинство таких фондов сужали свое целевое назначение лишь по корпоративному принципу (только ссыльным). К 1914 г. деятельность зарубежных организаций развились настолько, что выделились два фонда, через которые проводили свои ресурсы другие организации: Краковский союз и Парижский комитет. При этом они поделили между собой территории ответственности. Интересным фактом является то, что подобные общественные организации развили свою деятельность в те годы, когда почтовые отделения были поставлены под контроль не только существовавшим «черным кабинетам», но и территориальным органам Департамента полиции МВД в провинции.

Достаточно сильными кассами взаимопомощи, пополняемыми за счет взносов работающих ссыльных по прогрессивной шкале, были в Минусинске (с 1911 г.), селе Григорьевка Минусинского уезда (с 1915 г.) Енисейской губернии; селе Тайшет Иркутской губернии (с 1913 г.). При этом, имеются упоминания сведения о материальной поддержке минусинцами из своих средств лиц, отбывающих наказание в Канском уезде Енисейской губернии или в Иркутской губернии.

При этом сообщается, что наиболее стабильным источником по пожертвованиям от организаций и частных лиц ( «с воли») были средства от НьюЙоркского общества помощи жертвам русской революции. За 1911 –1917 гг. фонд перевел в Канский уезд 4,92 тыс. руб., в то время как физические лица перечислили 1,165 тыс. руб.

Также видится перспективным детальное изучение структуры расходов как отдельных «колонийкоммун» ссыльных, так и их территориальных объединений. Это конкретизировало бы гипотезу о том, что рассматриваемая временная общность была, прежде всего, институтом социального вспомоществования, а не «орудием политического протеста». Перспективным доказательством данного положение послужили бы данные о заметном превалировании структуре расходов средства, выделенные не на побеги с мест отбытия наказания, а на вспомоществование нуждающимся.

Таким образом, колонии-коммуны являясь институтом социального вспомоществования носили временный характер. Неустойчивые связи, вызванные финансовыми и бытовыми стеснениями ссыльных, не позволяли выстраивать работу таких образований за пределами конкретных индивидуальных соглашений. Попытки создать организацию за пределами одного населенного пункта были бесплодными за редкими исключениями. Зависимость объединений от внешних финансовых поступлений. Более устойчивой формой были партийные организации, концентрировавшие организационные и финансовые ресурсы городах. Но эти скудные ресурсы имели иное целевое назначение.

Межреволюционный период породил стихийно созданный институт социального вспомоществования, ставший «проверкой на прочность» социальных и политических идеалов осужденных и административно высланных «политических преступников». Стремительное падение имперских государственных институтов в ходе Февральской революции вывел людей с опытом и практиками, которые ранее были репрессированы по «политическим» мотивам. Таким образом, выработанный на окраинах Российской империи коллективный добровольный институт социального вспомоществования узкой корпорации лиц войдет в общегосударственную практику революционного государства.